Как художник Алексей Меринов личность «чистая», не испорченная передовыми
теориями искусства и прямыми влияниями классиков, а также изначально неотрихтованная излишками и издержками многоступенчатого профессионального образования. Он, по сути, органический человек и очевидный самородок, несущий глубоко в себе ценную художественную интуицию, широкую живописную стихию и большой опыт непосредственного натурального письма с индивидуальными элементами образности, обобщения, сдержанной и тонкой поэтизации пейзажных и натюрмортных мотивов.
Отчасти для этого мастера существуют возможности персональных сравнений
и ассоциаций. Например, по темпераменту и непосредственности живописи, по свободному дыханию и трепетному переплетению красочной
кладки и линейного контура Меринову близки Анатолий Зверев, Валентин Помелов, Николай Тужилин.
Пейзажи Меринова без натуги укладываются в рамки русского импрессионизма, отважно балансируя между тонким коровинским пленэризмом в природных ландшафтах и взрывной лентуловской асимметрией в городском пейзаже. В жанре ню художник близок по пластике к обнаженным Фалька, а в портрете доминирует несколько утрированный доморощенный фовизм, не оставляющий шансов
на конкуренцию даже самым «диким» представителям французской школы (исключением может быть только Сутин с его морбидными портретными образами). В натюрморте есть характерный след отечественного «Бубнового валета» с его тяжелой, невыносимо плотной, физиологичной предметностью… Как много искусствоведческих экскурсов и исторических экстраполяций вызывают
полотна Алексея Меринова! Но при этом как трудно себе представить, чтобы он,
человек нисколько не книжный, не музейный, не умозрительный, в восторге припадал к русскому авангарду, руководствовался каким-либо теоретическим постулатом или коммерческим целеполаганием. Это был, очевидно, совершенно спонтанный художник, ориентированный не на мировые образцы, а на собственные живописные инстинкты, на личные пластические и эстетические представления. А то, что его искусство вызывает в нашей памяти исторические параллели и прототипы, совсем не говорит о сознательной тактике Меринова, а свидетельствует всего лишь о нашей искушенности, а, главное, о нашей ипнотической растерянности
перед завораживающим натиском его работ. Одно можно отметить безошибочно
и непреложно: темой и содержанием живописи Алексея Меринова является сама живопись, и ее духовная эманация, и ее физическая природа. Можно только следить и любоваться, как она рождается из крови, нервных клеток, хромосом, особого генетического кода автора. Как отмечал выше Илья Трофимов, художник был житейски неприхотлив и полностью безразличен к вопросам быта. Такова же его
живопись – грубоватая, неприглаженная, нерасчетливо щедрая, обнаженно естественная, будто лишенная кожи, фальшивого грима эффектных лессировок и дотошных имприматур. Лучше всего и о быте художника и о его живописи говорит жанр натюрморта. Никакой искусственности, постановочности, композиционной
натуги, ложной маэстрии, – только строгий и эмоционально сдержанный портрет «вещи» – будь то кусок ветчины, вялые плети зеленого лука, темная бутыль, смутные очертания иконы, густая цветочная масса букетов, тусклое мерцание свечи. Нет желания погружаться в детали сюжета, все внимание поглощено тактильным напряжением и пульсацией живописи, ее самоценной и непосредственной жизнью на холсте.
Еще шире эта бьющая через край жизнь представлена в пейзаже. Побывавший
во многих уголках России от заповедного Севера до экзотического Юга и на многие годы осевший в чарующем Подмосковье, Алексей Меринов для каждой местности, для каждого сезонного состояния определил особую пластику, узнаваемую характерность, символичную живописную изюминку. Тем не менее, очевидны
его общие пластические принципы. Например, его природные пейзажи в большинстве своем необитаемы, безмолвны, самодостаточны. Существуют только небо и земля, далекий или близкий горизонт, главенствующие в сюжете речка или роща. И, конечно, ощутимое присутствие самого автора, персонифицированного в сюжете пастозными, почти рельефными, мазками, волевым и уверенным преображением натуры, местами до живописного символа, а также неослабевающим демиургическим началом. Условные фигурки в пейзаже нельзя даже назвать стаффажем. Это, скорее, ассоциируемые с человеком пятна. В редком для этого художника «Пейзаже с двумя фигурами» приходится напрягать воображение в поисках этих фигур. А в городских композициях «У стен монастыря», «Красная площадь» целая толпа дана как масса клубящихся пятен, как непроизвольный красочный фарш, небрежно выдавленный из тюбика.
Однако во всем есть авторская логика, ясное композиционное мышление. Так, очевидно повышенное внимание мастера к световоздушной среде с акцентированной опорой на такие понятия, как освещенность, светонасыщенность, свечение. В пейзажах «Ветреный день», «Туманное утро», «Перед грозой», «Сосны, освещенные солнцем» плотная мозаичная кладка цвета оживлена и одухотворена световыми акцентами, таинственными проблесками и магическими флуктуациями. Казалось бы, чем дальше художник от натуры, тем больше он у нее в плену, тем сильнее
прислушивается к ней и яростнее преодолевает ее сопротивление. Это рождает в пейзаже Меринова большое «пуссеновское» дыхание без ученических погрешностей иллюзорности, правдоподобия, сиюминутности. Это, в основном, в вытянутых в ширину панорамных пейзажах с высоким небом, а в густозамешенных,
цветоизбыточных мотивах – какой простор волшебным рефлексам, красочным фактурам, очаровательной хроматической абсурдистике, конечно – с точки зрения благонамеренного реалиста.
В портретном жанре Алексей Меринов отталкивается, в основном, не от внешних черт моделей, а заряжается их внутренней энергией, воплощает зримый сгусток их характера, их природной сути. Личности эти, по всему видно, не выдающиеся, обыденные, даже, похоже, маргинальные. Но художник преображает их в фигуры любопытные, заметные, волнующие воображение. Опять же этот эффект достигается чисто живописными приемами: непосредственной этюдностью, загадочным принципом незавершенности, броской скульптурной лепкой лица, общим нарочито небрежным решением формы крупным волнистым мазком и почти полным отсутствием мимических подробностей и нюансов. Пожалуй, в портрете художник более радикален и авангарден, чем в натюрморте и пейзаже, где пронзительная
цветовая лепка и определенная деформация пространства нисколько не разрушительны и неудачны для основного образа. Автор иногда утепляет модель неожиданным всплеском красного или синего цвета, как правило – открытого, локального, который с первого взгляда кажется неуместным и кричащим
в общей гамме. Часто цвет на холсте броский, будоражащий, лишенный видимой линейной границы, что говорит о трудной гармонии быстрого этюда.
В композициях с обнаженными этот диковатый и одновременно диковинный почерк, словно зараженный бациллой экстремального фовизма, дает себя знать в менее прямолинейном и очевидном изводе. Изображение модели здесь экстатическое, с ярко выраженной или глубоко потаенной чувственностью и экспрессивной пластикой круглящейся, предлагающей себя, не стыдящейся своей наготы женской плоти. Эти рискованные мизансцены, острые ракурсы, далеко не идеальные телесные формы интимизированы и обытовлены хаотичным интерьерным фоном, призрачно сопутствующим атрибутом (скрипка, условная драпировка,
смутный абрис картины на стене). С грубоватой нежностью автор извлекает то теплое, то холодное свечение из карнаций тела, из его активного или пассивного состояния, из общей цветовой аранжировки с резко выбивающимися из заданной гармонии звучными аккордами. Эта живопись вызывает в памяти архаический
термин искусствоведения «тенебризм», так называется техника работы светотенью,
когда густой свет причудливо моделирует объемы.
Однажды, подводя жизненные итоги, Жорж Брак признавался: «Если бы я даже
знал, что все мои картины будут сожжены, я бы продолжал писать…». В этих словах заключена формула истинного художника. Думается, она сродни генетическому коду Алексея Меринова, для которого живопись была единственной формой существования, она сочетала в себе почти все: и тему, и жанр, и стиль, и состояние. Поэтому живопись этого художника так убедительна, глобальна,
многозначна и потрясающе суггестивна благодаря своей активности, нестандартности, живому и сочному языку, не испорченному предписаниями и правилами.
Никита Иванов
член Союза писателей и Союза художников России,
заслуженный деятель искусств
Российской Федерации