Был тихий летний день. Я вышел из леса на опушку. Мне нравились эти места. Здесь однажды я встретил малюсенького сычонка.
Он подпустил меня метра на полтора, глянул круглыми белыми плашками глаз и порхнул по листве в лес с шумом крупной птицы. Мой путь лежал через горушку к погосту. Правее виднелись елочки, под которыми появлялись первые рыжики. Бабушка Вера приготавливала их просто: пересыпала густо солью и — под гнет. Перед угощением, уже обмытые, приправляла сметаной, и красуются они звонко оранжевые с малахитовыми отметинами, в глиняной миске на некрашеных досках стола. В этот приезд, устроившись на жилье в избе деда Сергея, у ее новых хозяев, гостеприимных супругов Толи и Гали, я сразу спустился к озеру. Оно, словно узнав меня, мягко подкатило волну к моим ногам. Взгляд мой легко скользил по знакомым очертаниям ивняка, гребенчатой кромке леса вдали.
Предвкушая удовольствие от встречи с пейзажем, подсмотренным в прошлогодний приезд, осенью, я три дня проклеивал и грунтовал холст на ладных подрамниках, привезенных из Москвы. Наконец я вышел с этюдником из деревни. Где же та рожь, спускавшаяся раньше ровной полосой к зелени лужка у леса? Везде росла лишь высокая сорная трава. Да и сарайчик деда Сергея, замыкавший пространство задворок деревни, тоже исчез. Возникала режущая глаз пустота.
Я пошел по бурьяну к холму, к белевшим под солнцем камням, оставшимся от жерновов стоявшей здесь когда-то деревянной мельницы. Отсюда, сидя на расколовшемся жернове, я написал осенний пейзаж с темно-синим заливом озера и с белой лошадью у ярко голубого треугольника — теневого торца сарая.
Теперь, когда сеновал деда Сергея отсутствовал, мечта реализовать цветовую идею с голубым треугольником в окружении летней зелени рухнула. Отступившись пока от живописи, решил пойти на могилу деда Сергея, которую хотел посетить после написания первого этюда. И вот я огибаю первую горушку и подхожу ко второй с погостом. На ней старые березы, среди которых свободно расположились деревянные кресты. Вдруг я заметил лежащие на горизонтальных перекрестиях монеты, покрытые серой пылью. А вот и крест на заросшей травой могиле, которую ищу. Роюсь по карманам, достаю и кладу на крест круглый рубль, сам не знаю зачем. Невдалеке небольшой столик с лавкой, окруженные высокой травой. Вынул из рюкзака заготовленный ломоть черного хлеба и луковицу. Из кружки — пару глотков местной «московской», «табуретовки», как называли ее мои друзья художники. Посидел, закрыв глаза и прислушиваясь к колеблющимся где-то высоко трелям жаворонка.
Вспомнил, как бабушка Вера угощала шаньгами. Она выставляла их на стол сразу из печи в железном противне. Я макал нежное белое тесто в молочную тюрю с голубикой. Воспоминания, навивающие грусть, светлую тоску. Убрал со стола остатки снеди в рюкзак и стал спускаться к озеру по едва заметной тропке. Прошел по мостку из жердей через канавку, где течет тонкий ручеек — исток реки Итклы. Так и не удалось мне осуществить здесь этюд. Начала рек так сходны, но ведь ландшафт каждого истока имеет свою неповторимую пластическую черточку. Только где она в округе этого неприметного ручья, прячущегося далее в лесном болотце?..
Везде трава выше пояса, запустение. Вдали поверх травы виднеются серебристые скаты крыш деревеньки Устье, а цветные лоскуты посевов исчезли. Новое странное ощущение. Не стоит, возвращаясь на полюбившееся место, ожидать встречи со знакомым — невозможно дважды войти в одну и ту же реку.
И все-таки этюд с зеленым буйством травы, где прячется исток, я выполнил. Прошло какое-то время, и однажды, рассматривая его в Москве, я вдруг с теплотой вспомнил свободно растущую траву у озера. Мы не всегда сразу ценим мгновения, которые встречает наша жизнь. То, что могло вызывать раздражение, со временем начнет ощущаться иначе.
Так, стал близким моей душе кусочек скромного ландшафта, однажды без творческого восторга запечатленный мной у Итклальского озера.